Илья Колодяжный: "Время Кожинова"

 

 

 

 

Если попытаться определить одним словом суть многосторонней деятельности в русской культуре Вадима Кожинова, это слово, наверное, будет «связь» – связь времён, литератур, людей. Как историк Кожинов связал воедино «начала и концы» отечественной истории, как литературовед – вывел тысячелетнее генеалогическое древо русской литературы от Илариона до В.Белова и В.Распутина.

Но, пожалуй, наиболее ярко и наглядно сущность кожиновской деятельности раскрылась в его отношениях с людьми. Фигура Кожинова объединила вокруг себя множество людей самых разных идеологических, религиозных и культурных воззрений. И это не было проявлением неразборчивости или всеядности. Это было проявлением широты и терпимости человека, посвятившего свою жизнь служению России, её собиранию и защите, проявлением русской всечеловечности и всемирной отзывчивости (о которой так много и проникновенно писал сам Вадим Валерианович), ибо среди кожиновских друзей были не только соотечественники, но и представители Запада и Востока. Это была, если хотите, способность находить и поощрять в людях лучшее и сокровенное.

Сегодня о Вадиме Кожинове вспоминают слависты Эберхард Дикман (Германия) и Ясуи Рёхэй (Япония), поэт Марина Гах, глава Союза «Христианское возрождение» Владимир Осипов.

---

 СА­МОЕ ДО­РО­ГОЕ ВОС­ПО­МИ­НА­НИЕ

 По­сле окон­ча­ния уни­вер­си­те­та в 1954 го­ду я на­пи­сал дис­сер­та­цию о Хо­мя­ко­ве. На­до за­ме­тить, что в то вре­мя в Япо­нии сла­вя­но­фи­ла­ми ни­кто не за­ни­мал­ся. Хо­тя за­тро­ну­тая ими про­бле­ма – Рос­сия и За­пад – бы­ла нам близ­ка по ана­ло­гии с про­бле­мой Япо­ния и За­пад. Как най­ти свой путь, от­лич­ный от ев­ро­пей­ско­го? Раз­мы­ш­ле­ния над этим во­про­сом мож­но най­ти в твор­че­ст­ве мно­гих рус­ских пи­са­те­лей, в ча­ст­но­с­ти у До­сто­ев­ско­го. Я за­ин­те­ре­со­вал­ся этой те­мой, но не знал, кто ею за­ни­ма­ет­ся в Рос­сии. И вот од­наж­ды в жур­на­ле «Во­про­сы ли­те­ра­ту­ры» за 1968 год я на­шёл дис­кус­сию о сла­вя­но­филь­ст­ве, в ко­то­рой уча­ст­во­вал Ва­дим Ко­жи­нов. В 1970 го­ду я на­пи­сал в Япо­нии в уни­вер­си­тет­ском ве­ст­ни­ке об­зор­ную ста­тью об этой дис­кус­сии (кто уча­ст­во­вал в ней, ка­кие на­блю­да­ют­ся тен­ден­ции). А в 1972–1973 го­дах я ста­жи­ро­вал­ся в МГУ на фил­фа­ке (ка­фе­д­ра рус­ской ли­те­ра­ту­ры). По­мню, ког­да при пер­вой встре­че с мо­им на­уч­ным ру­ко­во­ди­те­лем про­фес­со­ром Ку­ле­шо­вым я пе­ре­дал ему свой от­тиск этой ста­тьи. Он сра­зу спро­сил: «Вы за ме­ня или за Ко­жи­но­ва?». Я от­кро­вен­но от­ве­тил ему, что я за Ко­жи­но­ва. Он по­крас­нел и ска­зал: «В та­ком слу­чае вам не сто­ит за­ни­мать­ся сла­вя­но­фи­ла­ми».

Во вре­мя ста­жи­ров­ки я по­про­сил од­ну зна­ко­мую ас­пи­рант­ку из ИМ­ЛИ име­ни Горь­ко­го по­зна­ко­мить ме­ня с Ва­ди­мом Ва­ле­ри­а­но­ви­чем. Встре­ти­лись мы в ре­с­то­ра­не ЦДЛ. Я тог­да пло­хо го­во­рил по-рус­ски. По­это­му го­во­рил в ос­нов­ном Ва­дим. Ко­неч­но, я рас­ска­зал о се­бе, чем я за­ни­ма­юсь, по­ка­зал свою ста­тью. На про­ща­ние он ска­зал, что­бы в сле­ду­ю­щий раз я при­ез­жал к не­му до­мой. И ког­да я при­ехал, Ва­дим при­нял ме­ня очень теп­ло и ду­шев­но. По­мню, он тог­да спро­сил ме­ня, что я ду­маю о куль­тур­ной ре­во­лю­ции в Ки­тае. Я в то вре­мя мыс­лил уто­пи­че­с­ки и по­то­му от­ве­тил, что ре­во­лю­ция даст что-то но­вое и по­лез­ное. Он ска­зал: «Мы хо­ро­шо зна­ем, что про­ис­хо­ди­ло при Ста­ли­не, по­это­му из это­го ни­че­го хо­ро­ше­го не вый­дет». И ког­да я че­рез два го­да сно­ва по­бы­вал в Рос­сии и он опять спро­сил ме­ня о ки­тай­ской ре­во­лю­ции, я при­знал­ся, что, на­вер­ное, был не­прав. Вот так на­ча­лось на­ше зна­ком­ст­во.

Как я уже го­во­рил, моя на­уч­ная де­я­тель­ность на­ча­лась с изу­че­ния сла­вя­но­филь­ст­ва, но по­сте­пен­но под вли­я­ни­ем Ва­ди­ма пе­ре­шёл к со­вре­мен­но­с­ти, в ча­ст­но­с­ти, к со­вре­мен­ной рус­ской ли­те­ра­ту­ре. Мне ста­ло ин­те­рес­но, ку­да идёт Рос­сия, чем ды­шит ин­тел­ли­ген­ция. Од­ним сло­вом, я пе­ре­шёл от ис­то­ри­че­с­ко­го пред­ме­та к со­вре­мен­ной те­ме.

Бла­го­да­ря Ва­ди­му я на­чал чи­тать со­вре­мен­ных пи­са­те­лей, в том чис­ле Бе­ло­ва, Рас­пу­ти­на, Ас­та­фь­е­ва, пред­став­ляв­ших поч­вен­ни­че­с­кие тен­ден­ции в ли­те­ра­ту­ре. А со сколь­ки­ми ин­те­рес­ны­ми людь­ми он ме­ня пе­ре­зна­ко­мил!

Од­наж­ды Ва­дим мне ска­зал: «Ясы-сан, ес­ли вы хо­ти­те по­нять Рос­сию как рус­ский, у вас две до­ро­ги: од­на – чи­тать Ле­с­ко­ва, дру­гая – При­шви­на». Мне ока­зал­ся бли­же При­швин (у Ле­с­ко­ва мне труд­но да­вал­ся его язык). К сча­с­тью, я за­стал в жи­вых Ва­ле­рию Дми­т­ри­ев­ну, вдо­ву пи­са­те­ля. Она при­ня­ла ме­ня как род­но­го. По­том мы с ней пе­ре­пи­сы­ва­лись. В од­ном пись­ме я спро­сил её: «Вы ве­ри­те?». При встре­че она ска­за­ла: «Ка­кой вы на­ив­ный че­ло­век. Как я мо­гу в пись­ме от­ве­чать на та­кие во­про­сы». У ме­ня со­хра­ни­лось око­ло де­ся­ти её пи­сем. К сло­ву, ког­да я вёл ра­дио­курс по рус­ско­му язы­ку, то в ка­че­ст­ве при­ме­ра ис­поль­зо­вал при­швин­ский рас­сказ.

С Бе­ло­вым я по­зна­ко­мил­ся в де­ка­б­ре 1990 го­да. До встре­чи я уже про­чи­тал мно­гие его ве­щи. Он сра­зу при­гла­сил нас в Ти­мо­ни­ху. Там мы встре­ти­ли ста­рый Но­вый год. На­до ска­зать, что до это­го я ни ра­зу не был в рус­ской де­рев­не. По­том я го­во­рил Ва­ди­му: «Для ме­ня зна­ком­ст­во с Рос­си­ей де­лит­ся на два пе­ри­о­да – до Ти­мо­ни­хи и по­сле Ти­мо­ни­хи». Бе­лов в од­ном сво­ём очер­ке удив­лял­ся, по­че­му та­кая ма­лень­кая бед­ная де­рев­ня, как Ти­мо­ни­ха, ста­ла для Ясы ру­бе­жом в по­зна­нии Рос­сии.

Ког­да я бы­ваю в Ти­мо­ни­хе или вспо­ми­наю её, дух мой сра­зу ус­по­ка­и­ва­ет­ся. Ка­кая кра­со­та там, ка­кое про­ст­ран­ст­во!

А вот с Ас­та­фь­е­вым я по­зна­ко­мил­ся у се­бя на ро­ди­не, в То­кио, в те дни, ког­да в Япо­нии про­изо­ш­ло силь­ное зем­ле­тря­се­ние. Я по­про­сил вы­сту­пить его на сво­ей ка­фе­д­ре. Он чи­тал от­ры­вок из «Царь-ры­бы».

Был в Япо­нии и Ва­дим Ва­ле­ри­а­но­вич. В кон­це вось­ми­де­ся­тых го­дов я при­гла­сил его вме­с­те с Еле­ной Вла­ди­ми­ров­ной по ли­нии на­ше­го уни­вер­си­те­та в То­кио. Он вы­сту­пал с лек­ци­я­ми по те­о­рии ли­те­ра­ту­ры и со­вре­мен­ной рус­ской про­зе, а я пе­ре­во­дил. В сво­бод­ное вре­мя мы не­мно­го по­пу­те­ше­ст­во­ва­ли по Япо­нии. Я по­лу­чил воз­мож­ность по­смо­т­реть на свою стра­ну гла­за­ми рус­ско­го дру­га. Боль­ше все­го ему по­нра­ви­лись ста­рин­ные улоч­ки Ки­о­то, где со­хра­ни­лись де­ре­вян­ные од­но- и дву­хэ­таж­ные до­ма. И тут я не мо­гу не вспом­нить, как Ва­дим по­ка­зы­вал мне ста­рую Моск­ву (в ча­ст­но­с­ти, дом Ак­са­ко­вых, дом Гер­це­на), объ­яс­няя все тон­ко­сти сти­лей, стро­и­тель­ст­ва. Од­ним сло­вом, бла­го­да­ря Ва­ди­му Ва­ле­ри­а­но­ви­чу мой об­раз Рос­сии стал не книж­ным, а жи­вым. Он пред­ста­вил мне луч­шую Рос­сию, её иде­ал. И я счи­таю, что мне очень по­вез­ло. По­это­му са­мое до­ро­гое вос­по­ми­на­ние о Рос­сии, са­мые бле­с­тя­щие стра­ни­цы мо­ей жиз­ни свя­за­ны с име­нем Ва­ди­ма Ко­жи­но­ва.

 Ясуи РЁХЭЙ, Япония

---

 УМОМ РОССИЮ…

 По­зна­ко­ми­лись мы с Ва­ди­мом Ва­ле­ри­а­но­ви­чем в на­ча­ле 60-х го­дов. То есть я уже толь­ко по его рас­ска­зам уз­нал о про­шед­ших, весь­ма бур­ных пя­ти­де­ся­тых, о тех дра­ма­ти­че­с­ких со­бы­ти­ях, сре­ди ко­то­рых мож­но вспом­нить спа­се­ние хра­ма Си­ме­о­на Столп­ни­ка (в на­ча­ле По­вар­ской) груп­пой сла­вя­но­фи­лов, ко­то­рых я за­стал на той же По­вар­ской – в ку­лу­а­рах ИМ­ЛИ или ЦДЛ. Но всё же эти ре­бя­та – мои ро­вес­ни­ки или чуть стар­ше ме­ня – си­де­ли сей­час ря­дом, я их слу­шал в кон­фе­ренц-за­лах или на сек­то­рах: Пётр Ва­си­ль­е­вич Па­ли­ев­ский, Сер­гей Ге­ор­ги­е­вич Бо­ча­ров и дру­гие. Уче­ни­ки Н.К. Гуд­зия или по­мощ­ни­ки–сто­рон­ни­ки М.Бах­ти­на… Мно­гие уже бы­ли се­мей­ны­ми людь­ми и же­лез­но си­де­ли за сво­и­ми кни­га­ми, хо­тя бы­ва­ло, что ги­та­ра и дру­же­с­кие круж­ки бра­ли верх, от­ку­да и мои зна­ком­ст­ва, и мос­ков­ские впе­чат­ле­ния: по­езд­ки в Яс­ную По­ля­ну, тют­чев­ские ме­с­та, Под­мо­с­ко­вье (с по­се­ще­ни­ем до­че­ри О.Мень­ши­ко­ва), При­швин­ские ни­вы, ста­рая Моск­ва и лю­би­мое – тог­да поч­ти в раз­ва­ли­нах – Кру­тиц­кое По­дво­рье. Бы­ли и да­лё­кие для ме­ня края: Га­лич и Чух­ло­ма (до сих пор гор­жусь: кто ещё там бы­вал?). Ка­кие на­сто­я­щие рус­ские ме­с­та!

Да не од­ни ме­с­та, это и лю­ди, с ко­то­ры­ми Ва­дим свёл это­го нем­ца, ко­то­рый по­шёл на по­иск рус­ско­го ми­ра, по­то­му что ещё в 1945 го­ду в род­ном го­ро­де Мей­сен рус­ский лей­те­нант из Си­би­ри чуть ли не ве­лел ему за­ни­мать­ся рус­ским язы­ком.

Че­рез Ва­ди­ма я встре­тил­ся с бур­ным А.Пе­ре­дре­е­вым (вна­ча­ле зна­ком­ст­ва не из лёг­ких в об­ще­нии имен­но для нем­ца), с очень об­щи­тель­ны­ми С.Ку­ня­е­вым, В.Бе­ло­вым и с хму­рым Ю.Куз­не­цо­вым. Это бы­ло уже за сто­лом на Боль­шой Мол­ча­нов­ке, где нас уго­ща­ла Ле­на, и не толь­ко ча­ем. Во­об­ще бы­ли там но­вые и ста­рые «звёз­ды» на­ше­го ми­ра: Ю. Се­лез­нёв, но­вый «Ро­за­нов» – фи­ло­соф Д.Гал­ков­ский, быв­ший ми­ли­ци­о­нер, пи­шу­щий силь­ные сти­хи, япон­ские учё­ные, пи­тер­ские дру­зья (сре­ди них ди­рек­тор Пуш­кин­ско­го До­ма Н.Ска­тов). И все мы от­ни­ма­ли его вре­мя, ко­то­рое он от­ра­ба­ты­вал но­ча­ми.

При­ехал я в Моск­ву в 1961 го­ду, что­бы со­брать ма­те­ри­ал для сво­ей кан­ди­дат­ской дис­сер­та­ции о Л.Н. Тол­стом. И ког­да я в этом го­ду впер­вые по­зна­ко­мил­ся с се­к­ре­та­рём Тол­сто­го – Н.Н. Гу­се­вым и его людь­ми там, на Кро­пот­кин­ской, в ни с чем не срав­ни­мом для ме­ня ме­с­те, всё бы­ло ре­ше­но и уже ни­ког­да я не смог рас­стать­ся с твор­че­ст­вом рус­ско­го ве­ли­ка­на. Имен­но бла­го­да­ря это­му твор­че­ст­ву я мог со вре­ме­нем со­зна­вать, что Ва­дим од­наж­ды, в се­ре­ди­не 70-х, со­об­щил мне, тог­да ещё к мо­е­му удив­ле­нию: «Я уже не ли­те­ра­ту­ро­вед, я ис­то­рик». Ко­неч­но, в кни­гах Ко­жи­но­ва о Тют­че­ве и об ис­то­рии рус­ско­го сло­ва ли­те­ра­ту­ра иг­ра­ет свою осо­бую, да­же со­зи­да­ю­щую роль, но в пер­вую оче­редь они – ис­то­ри­че­с­кие ис­сле­до­ва­ния. Ста­рый спор: ко­му бли­же ис­то­рия – ис­то­ри­ку или пи­са­те­лю – яв­ля­ет­ся не­су­ще­ст­вен­ным. По это­му по­во­ду из­ве­ст­ный ис­то­рик Те­о­дор Момм­зен, ино­ст­ран­ный член АН в Пе­тер­бур­ге, в ре­чи 1874 го­да (!) при­зна­вал, что прав­ди­вый ис­то­рик, мо­жет быть, ско­рее боль­ше при­над­ле­жит к ху­дож­ни­кам, чем к учё­ным. (Ка­кая связь вре­мён и со­бы­тий, ес­ли вспом­нить, что это­му ис­то­ри­ку в 1902 го­ду при­сво­и­ли Но­бе­лев­скую пре­мию по ли­те­ра­ту­ре, а в эти же го­ды от пре­мии от­ка­зал­ся сам Л.Н. Тол­стой!)

Со­оте­че­ст­вен­ни­ки зна­ют луч­ше ме­ня, в чём со­сто­ят за­слу­ги Ва­ди­ма как ис­то­ри­ка. Пи­са­ли об этом его сто­рон­ни­ки и дру­зья, и ещё не­ма­ло бу­дет об этом на­пи­са­но. Я мо­гу толь­ко для се­бя сви­де­тель­ст­во­вать, что дав­но из­ве­ст­ные ис­то­ри­че­с­кие со­бы­тия и лич­но­с­ти при­об­ре­ли но­вые сто­ро­ны. «Ро­ко­вые во­про­сы» рус­ской ис­то­рии яви­лись в но­вом све­те. При­чём не в по­прав­ках хо­да ис­то­рии – в чём не­ред­ко гре­шат мно­гие про­фес­си­о­на­лы – бы­ло для Ва­ди­ма де­ло, но преж­де все­го в тща­тель­ном пе­ре­смо­т­ре изу­ча­е­мых со­бы­тий, ка­ки­ми бы бо­лез­нен­ны­ми они ни бы­ли.

Как Ва­ди­ма не хва­та­ет в на­ши дни…

Эберхард ДИКМАН, Германия

---

 КОР­НЕ­ВОЙ ПА­Т­РИ­ОТ

 Я по­зна­ко­мил­ся с Ва­ди­мом Ко­жи­но­вым в кон­це се­ми­де­ся­то­го или в на­ча­ле семь­де­сят пер­во­го го­да, ког­да на­чал из­да­вать са­миз­да­тов­ский жур­нал «Ве­че». Ско­рее все­го, пер­вая на­ша встре­ча со­сто­я­лась в его квар­ти­ре на Мя­с­ков­ско­го. При этой встре­че я по­ка­зал ему пер­вый но­мер жур­на­ла. К сло­ву, он по­том ре­гу­ляр­но по­лу­чал «Ве­че» сна­ча­ла че­рез ме­ня, по­том че­рез мо­е­го по­мощ­ни­ка. Ко­жи­нов во вре­мя на­ших встреч ча­с­то да­вал со­ве­ты, а так­же те­мы и на­прав­ле­ния для бу­ду­щих жур­наль­ных ста­тей, в ча­ст­но­с­ти, по­мог со­ве­том в на­пи­са­нии от­ве­та на ста­тью Яков­ле­ва «Про­тив ан­ти­ис­то­риз­ма». По­сле сво­е­го вто­ро­го ос­во­бож­де­ния, жи­вя в Та­ру­се, я ча­с­то при­ез­жал к не­му в Моск­ву. Ве­ро­ят­но, мог ви­деть Ко­жи­но­ва и на за­се­да­ни­ях сек­ции ВО­ОПИК в Вы­со­ко­пе­т­ров­ском мо­на­с­ты­ре, ко­то­рый яв­лял­ся ме­с­том встреч уча­ст­ни­ков так на­зы­ва­е­мо­го Рус­ско­го клу­ба. На­до ска­зать, что Рус­ский клуб по сво­е­му на­прав­ле­нию не был по­ли­ти­че­с­ким. На его со­бра­ни­ях в ос­нов­ном об­суж­да­ли во­про­сы куль­ту­ро­ло­ги­че­с­ко­го ха­рак­те­ра. К при­ме­ру, од­но из за­се­да­ний бы­ло по­свя­ще­но рас­ко­лу в XVII ве­ке. Од­ни вы­сту­па­ю­щие вы­ска­зы­ва­лись в за­щи­ту Ав­ва­ку­ма, дру­гие – про­тив, но при этом, что при­ме­ча­тель­но, ни­кто в сво­их ар­гу­мен­тах не поль­зо­вал­ся ци­та­та­ми из Марк­са и Ле­ни­на. Кста­ти, Ко­жи­нов го­во­рил мне с гор­до­с­тью, что он ни ра­зу в те го­ды не ци­ти­ро­вал Ле­ни­на. Прав­да, по­том, в пост­со­вет­ское вре­мя, в так­ти­че­с­ких це­лях он об­ра­щал­ся к ле­нин­ским вы­ска­зы­ва­ни­ям. Как мне по­ка­за­лось, од­ной из са­мых яр­ких фи­гур в Рус­ском клу­бе был Дми­т­рий Жу­ков.

Ко­жи­нов ещё в со­вет­ское вре­мя рас­ска­зы­вал мне, как в Крас­но­да­ре один ме­ст­ный че­кист жа­ло­вал­ся ему на своё на­чаль­ст­во. Мол, си­о­ни­с­ты вы­ве­си­ли свой флаг, и им сло­ва не ска­за­ли. А груп­пу пра­во­слав­ных ре­бят, изу­чав­ших Еван­ге­лие, упек­ли в ла­герь. Этот рас­ска­зан­ный им слу­чай под­тверж­да­ет мысль о том, что ли­бе­раль­ным дис­си­ден­там по срав­не­нию с па­т­ри­о­та­ми со сто­ро­ны вла­с­ти де­ла­лись по­блаж­ки.

Бе­се­дуя с Ко­жи­но­вым, я по­нял, что он не яв­ля­ет­ся на­ци­о­нал-боль­ше­ви­ком. Это был нор­маль­ный рус­ский па­т­ри­от, – па­т­ри­от до­ре­во­лю­ци­он­ной за­ква­с­ки, с силь­ным чув­ст­вом дер­жав­но­с­ти. И этот ор­га­ни­че­с­кий, кор­не­вой па­т­ри­о­тизм мне все­гда им­по­ни­ро­вал в нём. При­вле­ка­ли к се­бе так­же его зна­ния, эру­ди­ция, не­о­жи­дан­ная те­ма, не­о­жи­дан­ный под­ход в рас­кры­тии то­го или ино­го во­про­са, его лич­ная че­ст­ность, че­ст­ность мы­ш­ле­ния.

 Владимир ОСИПОВ, глава Союза «Христианское возрождение»

---

        СПЕЦ­КУРС В ЛИ­ТИН­СТИ­ТУ­ТЕ

На чет­вёр­том кур­се Ли­те­ра­тур­но­го ин­сти­ту­та (1996 г.) уси­ли­я­ми за­ве­ду­ю­ще­го ка­фе­д­рой со­вре­мен­ной ли­те­ра­ту­ры Вла­ди­ми­ра Пав­ло­ви­ча Смир­но­ва спец­курс у нас вёл Ва­дим Ва­ле­рь­я­но­вич Ко­жи­нов. Это был не толь­ко ог­ром­ный по­да­рок, но и ис­пы­та­ние. Не все бы­ли го­то­вы вос­при­нять глу­би­ну и ос­т­ро­ту ко­жи­нов­ской мыс­ли, по­чув­ст­во­вать стро­гую про­ст­ро­ен­ность его идей и фак­тов. Спец­курс на­зы­вал­ся зна­ме­на­тель­но: «Рус­ская ли­те­ра­ту­ра и ис­то­рия Рос­сии» и сов­ме­щал в се­бе два по­лю­са ин­те­ре­сов Ва­ди­ма Ва­ле­рь­я­но­ви­ча: ис­то­ри­ка и ли­те­ра­ту­ро­ве­да-ис­сле­до­ва­те­ля.

Су­хой, под­тя­ну­тый, в не­из­мен­ном сви­те­ре и тя­жё­лых оч­ках, Ко­жи­нов стре­ми­тель­но, но как-то бо­ком вхо­дил в ау­ди­то­рию, про­хо­дил к сто­лу и на­чи­нал го­во­рить, сра­зу за­жи­га­ясь, ухо­дя в ма­те­ри­ал. Си­ла на­по­ра бы­ла та­ко­ва, что за­бы­ва­лось вре­мя и ме­с­то дей­ст­вия, пол­то­ра ча­са про­ле­та­ли мгно­вен­но.

Бы­лин­ный эпос, свя­то­оте­че­с­кая ли­те­ра­ту­ра, клас­си­ка – Ко­жи­нов де­лил­ся с на­ми сво­и­ми на­ход­ка­ми, вы­во­да­ми, за­став­лял ду­мать и спо­рить. Он лов­ко под­бра­сы­вал нам спор­ный те­зис и ждал ре­ак­ции. Этот его осо­бен­ный ос­т­рый взгляд из-под оч­ков, лёг­кий ки­вок, ес­ли ре­ак­ция его удов­ле­тво­ря­ла, и жё­ст­кая на­пря­жён­ность, твер­де­ние черт при спо­ре. Впро­чем, он лег­ко раз­ря­жал на­ка­лив­ши­е­ся в ау­ди­то­рии стра­с­ти, ка­ким-то сво­им ко­жи­нов­ским же­с­том-по­лу­вз­ма­хом над сто­лом от­кры­той ла­до­нью и хи­т­рой улыб­кой. Ста­но­ви­лось яс­но, что он-то уже над этим на­ду­мал­ся, а нам ещё ду­мать и ду­мать.

К бы­ли­нам у Ко­жи­но­ва бы­ло осо­бое чув­ст­во. От­сут­ст­вие боль­шо­го эпи­че­с­ко­го по­ве­ст­во­ва­ния, как «Песнь о ни­бе­лун­гах» у нем­цев, он объ­яс­нял бо­лее древ­ней ста­ди­ей раз­ви­тия рус­ско­го эпо­са. «Так как эпос су­ще­ст­во­вал все­гда сна­ча­ла в пес­нях, толь­ко на оп­ре­де­лён­ном эта­пе раз­ви­тия пись­мен­но­с­ти воз­ни­ка­ла еди­ная по­эма – это по­зд­нее раз­ви­тие. Труд­но так про­ник­нуть­ся древ­ним сло­вом, что­бы по­нять его не­со­мнен­ное ве­ли­чие. Древ­нее пе­ние – од­но­го­ло­сое, ве­ли­чие, ко­то­рое не тре­бу­ет при­крас. Мно­го­го­ло­сие на­чи­на­ет раз­ви­вать­ся в XVII ве­ке, вос­при­я­тие ста­но­вит­ся всё бо­лее ка­п­риз­ным, тре­бу­ет пе­ре­мен. В по­сле­ду­ю­щем вы­иг­ры­ва­ет в тон­ко­сти, но про­иг­ры­ва­ет в си­ле. Борь­ба с ха­за­ра­ми – по­до­сно­ва рус­ско­го бо­га­тыр­ско­го эпо­са».

От­но­ше­ние лич­но­с­ти и ис­то­рии – ещё од­на важ­ная часть ис­сле­до­ва­ний Ко­жи­но­ва. «На­до лю­бить сам ход ис­то­рии», – го­во­рил он. При­во­дил сло­ва Тол­сто­го: «Чрез­вы­чай­но труд­но на­пи­сать ис­то­рию од­но­го че­ло­ве­ка, осо­бен­но все­го на­ро­да, нуж­на мас­са по­дроб­но­с­тей и нуж­на лю­бовь». В спец­кур­се Ко­жи­нов рас­сма­т­ри­вал твор­че­ст­во пя­те­рых про­за­и­ков. Од­ним из фун­да­мен­таль­ных про­из­ве­де­ний рус­ской про­зы Ва­дим Ва­ле­рь­я­но­вич счи­тал «Се­мей­ную хро­ни­ку» С.Т Ак­са­ко­ва. «Пуш­кин в про­зе – уче­ник Ак­са­ко­ва». Сле­ду­ю­щая те­ма «До­сто­ев­ский и ис­то­рия»: «До­сто­ев­ский об­ла­дал глу­бо­ким ис­то­ри­че­с­ким со­зна­ни­ем. Он не вос­про­из­во­дил ис­то­ри­че­с­кий факт, а со­зда­вал про­из­ве­де­ния-фе­но­ме­ны ис­то­рии Рос­сии». Те­ма «Лев Тол­стой «Вой­на и мир»: «Это ве­ли­чай­ший ис­то­ри­че­с­кий ро­ман во всём ми­ре, ко­лос­саль­ное яв­ле­ние. Сна­ча­ла был ого­во­рён те­зис, что в Рос­сии все­гда це­ни­лась не сво­бо­да, а во­ля.

«Вой­на об­на­жа­ет что-то глу­бо­кое в че­ло­ве­ке во­об­ще, осо­бен­но в рус­ском. Он при­об­ща­ет­ся к во­ле в сти­хии вой­ны, по­это­му по­бе­да». Но в ка­кой-то мо­мент во­ля мо­жет пе­рей­ти в же­с­то­кость, и Ва­дим Ва­ле­рь­я­но­вич пе­ре­хо­дил к сле­ду­ю­ще­му яв­ле­нию рус­ской ли­те­ра­ту­ры – Шо­ло­хо­ву. «Шо­ло­хов в «Ти­хом До­не» опи­рал­ся на «Вой­ну и мир» об­ра­ще­ни­ем к веч­но­му про­ти­во­сто­я­нию». За­вер­ша­ло об­зор про­зы твор­че­ст­во При­шви­на, ко­то­рый, по сло­вам Ко­жи­но­ва, «все­гда ищет про­ток к до­б­ру». 1922 год рас­сказ «Мир­ская ча­ша»: «Про­шлое не уми­ра­ет ни­ког­да!»

Не ме­нее ин­те­рес­ны­ми и зна­ко­вы­ми бы­ли те­мы по­эзии: «По­эты Тют­чев­ской пле­я­ды», Тют­чев – «В по­эзии Тют­че­ва бо­лее, чем в твор­че­ст­ве дру­гих рус­ских по­этов, во­пло­ще­но осо­бое рус­ское яв­ле­ние, про­хо­дя­щее че­рез всю ис­то­рию – со­бор­ность, ко­то­рое пред­по­ла­га­ет не под­чи­не­ние об­ще­му, а под­чи­не­ние выс­ше­му, идёт из глу­би­ны ду­ши». Фет – «дух-огонь и есть со­дер­жа­ние ли­ри­ки Фе­та. Её объ­ект те­куч, не­пре­ры­вен и не име­ет гра­ниц.

Был у Ко­жи­но­ва свой взгляд на по­зд­нюю по­эзию За­бо­лоц­ко­го и Твар­дов­ско­го, он не слу­чай­но объ­е­ди­нил их в сво­ей лек­ции, со­по­с­та­вив с фи­ло­со­фи­ей Гвар­ди­ни. И за­клю­чи­тель­ная об­зор­ная лек­ция о по­эзии 1960–1985 го­дов.

Об­ще­ние с Ва­ди­мом Ва­ле­рь­я­но­ви­чем от­кры­ло мне ту глу­би­ну про­из­ве­де­ний, о ко­то­рой до­га­ды­ва­ешь­ся, но вос­при­нять пол­но­стью не мо­жешь в си­лу раз­ных об­сто­я­тельств. Ко­жи­нов на­учил ме­ня цель­но­с­ти ви­де­ния, вер­нее, он по­ка­зал его прин­цип. Че­рез год я дерз­ну­ла пред­ло­жить ему на ре­цен­зию свой дип­лом, ко­то­рый офор­ми­ла в ви­де по­эти­че­с­ко­го сбор­ни­ка «Кре­с­ты и звёз­ды». Ко­жи­нов пре­ду­пре­дил сра­зу: «Не оби­жай­тесь, я мо­гу пи­сать толь­ко тог­да, ког­да ма­те­ри­ал ме­ня за­хва­ты­ва­ет». Че­рез не­сколь­ко дней он по­зво­нил, ска­зал, что ре­цен­зия го­то­ва, и при­гла­сил ме­ня к се­бе до­мой. Квар­ти­ра Ко­жи­но­ва по­ра­жа­ла с пер­во­го взгля­да, сте­ны до по­тол­ка бы­ли за­кры­ты стел­ла­жа­ми с кни­га­ми. «Нель­зя ста­вить кни­ги в два ря­да, – объ­яс­нил он, – кни­ги без­на­дёж­но те­ря­ют­ся, а мне на­до, что­бы они все­гда бы­ли в зо­не ви­ди­мо­с­ти, под ру­кой».

Ва­дим Ва­ле­рь­я­но­вич уди­ви­тель­но по-до­б­ро­му от­нёс­ся к мо­е­му дип­ло­му. Я жда­ла об­ли­че­ния се­рь­ёз­ных про­счё­тов в тех­ни­ке, об­раз­ном строе, то, что ус­лы­ша­ла, по­ра­зи­ло ме­ня сво­ей про­сто­той и ка­жу­щей­ся не­зна­чи­тель­но­с­тью, «мел­ко­стью». В сти­хо­тво­ре­нии «На при­го­руш­ке тёп­лом спит му­жи­чок», ко­то­рое Ко­жи­нов осо­бен­но вы­де­лил и вклю­чил в свой от­зыв, бы­ли стро­ки:

Спит де­рев­ня, утк­нув­шись в про­гре­тую синь. Яс­треб в не­бе по­вис. Спит сер­деш­ный.

Ко­жи­но­ва не ус­т­ро­и­ло со­сед­ст­во ря­дом двух «с», это он счи­тал не­бреж­но­с­тью, ко­то­рая ме­ша­ет сти­хо­тво­ре­нию до­стичь иде­а­ла. Стро­ка бы­ла ис­прав­ле­на сра­зу, в при­сут­ст­вии Ва­ди­ма Ва­ле­рь­я­но­ви­ча: «Яс­треб в не­бе ви­сит. Спит сер­деч­ный». Ва­дим Ва­ле­рь­я­но­вич рас­сме­ял­ся, за­ме­тив моё не­до­уме­ние. «Всё ге­ни­аль­ное ка­жет­ся про­стым, но ид­ти к не­му труд­но. Вы, Ма­ри­на, не по­этес­са, а по­эт, и это очень хо­ро­шо. На­де­юсь, вы не оби­де­лись, что я ли­шил вас зва­ния по­этес­сы».

По­зд­нее он вер­нул­ся к это­му раз­го­во­ру, ког­да я пи­са­ла кан­ди­дат­скую о твор­че­ст­ве Ан­д­рея Пла­то­но­ва, Ко­жи­нов по­се­то­вал: «Пла­то­но­вым за­ня­лись вплот­ную мно­гие, вам бы на­пи­сать о Лю­бо­ви Ко­ха­нов­ской, мне ка­жет­ся, её твор­че­ст­во бу­дет близ­ко вам, она не пи­са­тель­ни­ца, а пи­са­тель, со­по­с­та­ви­мый с Ак­са­ко­вым». Про­из­ве­де­ния Ко­ха­нов­ской, осо­бен­но её се­мей­ная хро­ни­ка, на са­мом де­ле по­ра­зи­ли ме­ня сво­ей об­раз­но­с­тью, си­лой и кра­со­той по­ве­ст­во­ва­ния. Ко­жи­нов пред­ло­жил пи­сать па­рал­лель­ную кан­ди­дат­скую на ка­фе­д­ре ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры, бы­ло бы ин­те­рес­но по­ра­бо­тать с ним как с на­уч­ным ру­ко­во­ди­те­лем, но это­му не суж­де­но бы­ло сбыть­ся.

Как-то, уз­нав о за­труд­не­ни­ях Ва­ди­ма Ва­ле­рь­я­но­ви­ча с по­ис­ком ма­ши­ни­ст­ки, я пред­ло­жи­ла ему свою по­мощь. Это бы­ли ста­тьи в жур­нал «Наш со­вре­мен­ник», вы­хо­дя­щие под за­гла­ви­ем «За­га­доч­ные стра­ни­цы ис­то­рии». Ру­ко­пи­си Ва­ди­ма Ва­ле­рь­я­но­ви­ча бы­ли ак­ку­рат­но оформ­ле­ны на ли­с­те. С по­чер­ком про­блем не бы­ло, так как ра­но от­ка­зав­шись от кра­со­ты соб­ст­вен­но­го по­чер­ка в поль­зу ско­ро­пи­си, я лег­ко чи­та­ла его «ка­ра­ку­ли», как он сам их на­зы­вал. Ма­ши­но­пис­ные ли­с­ты Ко­жи­нов вы­чи­ты­вал при­дир­чи­во, ча­с­то све­ряя с ру­ко­пи­сью. Ос­тал­ся до­во­лен. «Бе­да с ма­ши­ни­ст­ка­ми, – жа­ло­вал­ся он, – то про­чи­тать не мо­гут, то про­пу­с­тят по­ло­ви­ну, то про­сто без­гра­мот­но пе­ча­та­ют. А сам ни­как ос­во­ить ма­шин­ку не мо­гу, ме­ша­ет ду­мать». Он по­ин­те­ре­со­вал­ся мо­им мне­ни­ем о на­пе­ча­тан­ном. Мне по­ка­за­лось, что в ста­тье мно­го фак­тов и ма­ло вы­во­дов, хо­чет­ся на­обо­рот, – ляп­ну­ла я. И толь­ко поз­же по­ня­ла, что фак­ты да­ют воз­мож­ность каж­до­му прий­ти к вы­во­ду са­мо­сто­я­тель­но, а не по­лу­чить го­то­вое сра­зу. По­след­ний раз я уви­де­ла Ко­жи­но­ва в ИМ­ЛИ в оче­ре­ди в кас­су. «По­з­д­равь­те ме­ня, Ва­дим Ва­ле­рь­я­но­вич, у ме­ня ро­ди­лась дочь». «Я вас по­з­д­рав­ляю, у вас ро­ди­лись хо­ро­шие сти­хи, чи­тал в «Со­вре­мен­ни­ке», – от­ве­тил мне Ко­жи­нов. 

Ма­ри­на ГАХ

---

 
Публикацию подготовил Илья КОЛОДЯЖНЫЙ ("Литературная Россия")